Понять дракона

28.01.11 13:26 | Goblin | 193 комментария »

Уголовщина

Цитата:
До мозга костей светская женщина И., работающая на светской работе, говорит:

— Я лично больше боюсь бородатых, чем ментов. От ментов я защищена своими светскими взглядами, а вот от этих… Они не будут окружать мой дом, а просто подкараулят у подъезда — от этих я не защищена ничем. Кроме тех же ментов. Я честно пытаюсь быть терпеливой и терпимой. А потом вдруг девочка-приятельница, которая еще вчера смотрела на тебя раскрыв рот, которой ты помогала, вдруг влюбляется в тюбетеечника, выбрасывает свои диски с рок-музыкой, заматывается в эти хиджабнутые тряпки и говорит тебе: «Все эти ваши книги и скульптуры — их надо уничтожить!» И ты теряешь дар речи. Знаешь, я человек мирный, сострадательный, но тут... Мне все время хочется заорать в ответ: «Пошли вон в свои вонючие аулы, ишаки! Вон из моего города, в котором вы насаждаете сейчас свои законы!» Потом ловлю себя на этой мысли, начинаю стыдить. Но недолго. И понимаю, что постепенно зверею.

Видимо, это озверение происходит с обеих сторон: звереют и те и эти. Можно только гадать, что будет в этой республике, когда озверение достигнет своего пика.
Понять дракона

Стоит выехать из Москвы — и вдруг такое!
Ну кто бы мог подумать, ведь мы так хорошо живём?!

Когда уже вынесут из мавзолея Ленина, чтобы всё это прекратилось?
Вконтакте
Одноклассники
Telegram

Смотри ролики Гоблина на канале YouTube

Комментарии
Goblin рекомендует заказывать одностраничный сайт в megagroup.ru


cтраницы: 1 все комментарии

Goblin
отправлено 28.01.11 13:26 # 1


В России — война. Она напоминает сражение с гидрой, у которой вместо одной отрубленной головы вырастают две новые. Чем больше успешных спецопераций, тем больше терактов и новых спецопераций — если не врет математика, то рано или поздно такой бой закончится победой гидры. Обычно так бывает, когда сражающийся не видит в своем враге чего-то главного. Опыт успешных войн человечества подсказывает, что помимо силы пора подключать разум. Корреспондент «РР» отправилась в Дагестан, чтобы испытать эффективность этого оружия самостоятельно

Спецоперация

Центр Махачкалы, блочные пятиэтажки, гаражи, розовый дом. Вокруг него — три слоя, как в бутерброде: внутри спецназ, дальше кольцо из ОМОНа и, наконец, рядовые сотрудники милиции. Это спецоперация по уничтожению бандитов. Уже вторая за день. Журналистов нет: стрельба в городе давно не событие.

Есть и четвертый слой бутерброда — это дети с бутылками кока-колы, парни с семечками, мужики с мобильными телефонами, на которые они пытаются хоть что-то снять. Вся эта многочисленная галерка милицию нервирует: боевики недавно начали отрабатывать новую тактику — пока силовики штурмуют здание, смертники подходят и взрывают себя в толпе зевак. Расчет на то, чтобы посеять хаос в третьем и втором кругах и дать возможность кому-нибудь из осажденных уйти. Так было уже не раз.

Во дворе появляется высокая женщина в низко надвинутом черном платке, но с вполне интеллигентным лицом.

— Они там что, такие неуязвимые, да?! — набрасывается она на милиционеров, которые прячутся за стеной пристройки. — Они что, такую угрозу несут?! — кричит она. — Почему вы так долго с ними возитесь? Вам нужно просто побольше разрушить, время протянуть! Счетчик работает — наматывает каждый час по восемнадцать тысяч!

— А вы кто? Мать этих «детей»? — спрашивают ее из-за пристройки.

— Да! Я мать! — кричит женщина. — Это мои соплеменники! Так не должно быть! Это абсурд!

— Тогда скажите, почему они снимают квартиру за сорок пять тысяч?! — Милиционер, выглядывая из-за стены, показывает в сторону окон. — Почему они за сто тысяч готовы отца родного продать?!

Звучит автоматная очередь. Воет сигнализация на чьей-то машине. Потом снова становится тихо, и слышно, как по крышам пристроек громыхает ветер.

— Да?! — кричит женщина. — А вы что трупы боевиков за пятьсот тысяч из морга родственникам продаете?!

— Этот вопрос вы в прокуратуру отправляйте!

К нам подбегает мужчина в маске, с винтовкой.

— Да кто вас сюда запустил?! — орет он на меня. — Вы стоите на линии огня! Нашли место для разговоров!

Все снова прячутся за пристройку. У кричавшего нет местного акцента. Из прорезей маски на меня смотрят голубые глаза.

У соседнего дома на лавочке сидят Саша и Женя — пожилая супружеская пара.

— Первые взрывы — было страшно. А теперь все привыкли. Летит пуля? Ну и черт с ней!

Из подъезда выходит полная женщина с большой сумкой.

— Куда идешь, э-э-эй? — останавливает ее Саша.

— На базар иду.

— И не страшно тебе?

— Страшно, а что делать? Кушать же надо…

— А как вы относитесь к этим людям? — спрашиваю я женщину с сумкой и показываю на розовый дом.

— Они разве люди? — спрашивает она в ответ. — Пусть выйдут и сдадутся. Судить будут, но не убьют же.

Земля под ногами содрогается от мощного взрыва.

— Вот это звук хороший был… — довольно говорит Саша.

Начинают стрелять БМП. Спецоперация дошла до своей кульминации. Уцелеть в таком огне невозможно. Секунда тишины. В окне пятого этажа розового дома появляется человек и полосует вниз из автомата. Они еще живы. Вступают пулеметы и звучат минуты три. Потом снова короткая тишина, которую вдруг прорывает чистый голос муллы с минарета. Час намаза.

Через два дома отсюда работает кафе. Люди сидят за столиками на открытых верандах — едят, пьют, разговаривают. Иногда их разговор прерывает отзвук пулеметных очередей. Человек по имени N обещал показать мне сегодня трупы боевиков. Но боевики пока живы, и я жду, поглядывая на часы. Заказываю форель в фольге. Мимо меня по дороге проезжает свадебный кортеж. Я ем рыбу, поглядывая по сторонам, прислушиваясь — пытаюсь понять, что происходит в этом городе. Махачкала живет какой-то точечной жизнью: кто-то ест, кто-то женится, кто-то кого-то убивает. И все молятся одному и тому же богу.

Кажется, окружающим меня людям и в голову не приходит, что через два дома от нас — смерть. Да и я сама, хотя очень хорошо представляю себе, что осажденные в розовом доме сейчас доживают последние минуты своей жизни, с удовольствием ем рыбу и жду, пока живые станут трупами. Почему?

Морг
Городской морг погружен в темноту. Не горят даже фонари. В темноте я различаю высокий железный забор и три вытянутые тени на его фоне. Приближаюсь. Три женщины в длинных юбках. Подхожу еще ближе. Их подбородки прикрыты платками. Возможно, ваххабитки — это они закрывают подбородки. А может, просто родственницы убитых.

Я не успеваю произнести ни слова. Мы обмениваемся взглядами, от которых во мне шевелится недавно съеденная форель, и я вдруг понимаю: эти девушки ненавидят так сильно, что, сумей они каким-то волшебным об­разом перенестись в московское метро и будь на них сейчас пояс шахида, они бы нажали на кнопку не раздумывая.

Свет фар. Подъезжают две машины, останавливаются возле забора, из них выходят люди: трое мужчин и один мальчик лет десяти. Теперь я почти уверена, что все они — родственники убитых боевиков.

Вдали показываются еще фары. Подъезжает небольшой грузовик. Ворота со скрежетом разъезжаются, по ту сторону стеной выстраиваются вооруженные люди. Когда грузовик въезжает в ворота, родственники молча провожают его взглядом. Я захожу в ворота следом за грузовиком.

— Это вы эксперт? — спрашивают меня, я молча киваю и иду за людьми в форме. В кармане у меня включенный диктофон, в голове легенда, о которой мы условились с человеком по имени N.

Грузовик кузовом подъезжает к широкой мраморной лестнице. С него скидывают полог. Трупы, завернутые в одеяла, лежат пятками вперед. Ближе всего — маленькие ступни в черных надувшихся носках.

— Вчера вот тут, где вы стоите, лежало пятнадцать трупов боевиков, — обращается ко мне толстый мужчина в голубой милицейской рубашке, и я смотрю на свои ботинки.

Трупы выкладывают на носилки. Проносят в открытую дверь. Я иду по узкому коридорчику, задевая ноги мертвых людей. В ярко освещенной комнате на железных столах лежат три человека. Сейчас им вспорют грудную клетку до самого подбородка.

— Тут есть порошок?! — кричит сотрудник милиции, который загружал трупы в машину. Рукава его рубашки закатаны, руки по локоть синие. — Вот, носил их, носил — теперь отмывай руки как хочешь, — обращается он ко мне, и я думаю о том, что синие по локоть руки — неплохая метафора.

Меня оставляют с трупами наедине. Знакомые маленькие стопы в черных носках. Это женщина. Она лежит у самого окна. Ее глаза на синем лице выпучены. Наклоняясь к ней, я пытаюсь разглядеть в ее зрачках еще одну метафору, но не вижу — описать взгляд ее мертвых глаз у меня не получится. Я двигаюсь от трупа к трупу, низко наклоняясь к каждому, — играю роль эксперта, который должен снять отпечатки пальцев. Мужчина двадцати двух лет лежит на животе, его черная футболка задралась, показывая портупею. Его ли я видела сегодня, отстреливающегося из окна пятого этажа? Голова повернута набок, и он смотрит на меня одним глазом. Этот взгляд на синем лице я тоже не могу описать. Одно могу сказать точно: когда он умирал, ему было страшно. А сейчас… он не выглядит как человек, вокруг которого в раю танцуют семьдесят две девственницы. Я хожу по освещенному голубовато-мертвым светом моргу, стучу каблуками по белой плитке.

— Так не должно быть, — говорю я трупам слова, сказанные во дворе женщиной в черном. — Это абсурд.

Я пытаюсь понять, есть ли тем трем теням в длинных юбках за что меня ненавидеть. Понять это кажется мне необходимым. Есть ли за что им взрывать меня — ежедневного пассажира московского метрополитена?

Снова подхожу к женщине. Читаю над ней и над другими Иисусову молитву: раз уж девственницы вокруг них не танцуют, им должно быть все равно, кто, как и на каком языке за них молится. Поднимаю глаза к окну и вижу в темноте за стеклом искаженное лицо ребенка. Кто-то посадил его на плечи, и он смотрит в выпученные глаза своей мертвой матери и, наверное, ненавидит меня.

Оппозиционер
Хаджимурад Камалов — известный в республике оппозиционер, учредитель журнала «Черновик». Власти уже несколько раз пытались закрыть это издание по обвинению в пропаганде экстремистских идей, но пока безрезультатно. В Дагестане хватает людей, которые ставят знак равенства между словом «правозащитник» и понятием «легальное крыло исламского подполья». Но чем жирнее этот знак равенства, тем больше тираж у «Черновика».

— Как вы относитесь к боевикам? — спрашиваю я Хаджимурада.

— Это зависит от того, что вы имеете в виду, когда говорите «боевик». Среди них есть идейные и есть просто бандиты, и в последнее время это расслоение усиливается. И к идейным у меня часто не получается относиться как к бандитам. Во всяком случае до тех пор, пока человек не уничтожит себя в людном месте. А как еще я могу относиться к тем, кому приходится выбирать между лишенной логики коррупционной системой и боевиками? Я выбираю боевика: его загнали в эту ситуацию.

— А если он все-таки уничтожит себя в людном месте и среди трупов окажется близкий вам человек?

— Слишком много «а если…». А если все-таки всерьез задуматься над тем, кто больше ввергает Дагестан в войну? Может быть, те, кто дорвался до власти и кварталами тут все продает? Сколько человек охраняют нашего мэра? Триста пятьдесят! Заметьте, не Блумберга, а нашего мэра.

В Махачкале без конца моросит. В завесе мелких капель город еще более некрасив. Мэра города Саида Амирова здесь действительно не любят многие, независимо от их отношения к боевикам. Улицы заставлены ларьками, дворы изуродованы пристройками, которые хаотично лепят к домам, чтобы расширить жилплощадь. В местных газетах можно прочесть объявление: «Продается квартира с пристройкой на пятом этаже». За пределами центра Махачкала постепенно превращается в кабульские трущобы.

— Насколько хорошо боевики подготовлены?

— Во-первых, это диверсионно хорошо подготовленные люди. Они знакомы с баллистикой, взрывотехникой, ориентируются в интернете. Если одного боевика запереть в этой комнате, то он и здесь найдет из чего изготовить взрывное устройство, — говорит Камалов. Я оглядываюсь: деревянные столы, стулья, стены, побеленные известкой. — Он сделает его из мочи и извести, — продолжает Хаджимурад, — немного взрывчатки, но получится. Боевики — это люди, которые могут спокойно два-три месяца жить в лесу. Это высушенные люди. Они могут издалека почувствовать запах чужака, запах крема на руках.

— Сколько их сейчас в горах?

— Я думаю, постоянно там находится человек сто или сто двадцать…

— Что их туда тянет?

— Есть два джихада, наступательный и оборонительный. Второй — это когда к тебе домой пришли с оружием и ты обязан оказать сопротивление. И когда человек с чистыми помыслами видит, что мент терроризирует предпринимателя, похищает и продает людей, когда постоянно видит социальную несправедливость, — этот человек сам не замечает, как попадает под влияние идеологов. И если он хочет остаться человеком с чистыми помыслами, он очень быстро радикализуется: альтернативы этому процессу практически нет. Если он начинает высказывать то, что думает, никто не будет с ним дискутировать, никто не задумается всерьез над его словами — его просто заносят в списки неблагона­дежных и автоматически делают ваххабитом, даже если он им еще не является.

— Сколько человек сейчас в таких списках?

— Около четырех тысяч. Эти списки находятся в руках начальников райотделов. Но внести туда человека — это одно дело, а вот вынести — это стоит отдельной взятки. А пока ты в списке неблагонадежных, если где-то рядом с твоим домом произойдет взрыв или убьют милиционера, к тебе в дом обязательно придут, заберут в отделение и в лучшем случае промаринуют два дня. А если взрыв или убийство случится снова, то соб­ерется антитеррористическая комиссия и примет решение: спецоперация. Почему именно против тебя? Да просто потому, что ближе тебя из этого списка к месту преступления никого нет. И неважно, кто у тебя в доме: ребенок, мать… Расстреляют все, что шевелится.

— Если они с такими чистыми помыслами, откуда у них деньги на подпольную деятельность?

— Чаще всего они высылают госчиновникам или владельцам крупных предприятий флешки с требованием дать денег. Как правило, те пугаются и дают. На эти деньги боевики покупают оружие… Там среди них столько аспирантов и медалистов, которые могли бы за двадцать лет поднять экономику нашей республики!

— Послушайте, вам не кажется, что вы их слишком героизируете? Отлично! Боевики — герои. А как же московские теракты? Как же наше метро?

— Взрывы в московском метро не укладываются ни в какие рамки понимания… Но у меня нет уверенности в том, чьих это рук дело. Боевики страшно не заинтересованы в потере лояльности населения. — Мой собеседник пытается вырулить на конспирологическую версию: мол, взрыв в московском метро — дело рук ФСБ. Дискуссия на эту тему ни к чему не приводит: Камалов и не настаивает, и не соглашается.

— Ладно, проехали. Как вы считаете, что нужно сделать, чтобы все это прекратить?

— Не отвечайте на убийство милиционеров убийством случайных «боевиков-списочников». Вот тогда волнения стихнут. Милиционеров, конечно, убивать будут, но по крайней мере не в таком количестве.

Убивать будут… Но в разумных пределах… Наверное, предполагается, что я должна радоваться. Абсурд. Снова абсурд.

Шариат
В махачкалинских маршрутках нередко случаются словесные перепалки между девушками в хиджабах и девушками в современной «светской» одежде.

— Одни террористки кругом! Достали уже со своими мешками! — говорит та, что в короткой юбке, той, что в хиджабе. — Почему я должна ездить в одной маршрутке с вами?!

— Иди пешком, — отвечает ей девушка в хиджабе. — Я же не спрашиваю, почему я должна ездить в одной маршрутке с проститутками.

— Я не проститутка!

— А я не террористка!

Они умолкают. Наверное, одна напоминает себе, что мозги под хиджабом давно промыты, а другая, что терпение — ключ от рая. Но количество девушек в хиджабах на махачкалинских улицах растет. И светских дагестанских женщин пугает скорее сама эта тенденция.

До мозга костей светская женщина И., работающая на светской работе, говорит:

— Я лично больше боюсь бородатых, чем ментов. От ментов я защищена своими светскими взглядами, а вот от этих… Они не будут окружать мой дом, а просто подкараулят у подъезда — от этих я не защищена ничем. Кроме тех же ментов. Я честно пытаюсь быть терпеливой и терпимой. А потом вдруг девочка-приятельница, которая еще вчера смотрела на тебя раскрыв рот, которой ты помогала, вдруг влюбляется в тюбетеечника, выбрасывает свои диски с рок-музыкой, заматывается в эти хиджабнутые тряпки и говорит тебе: «Все эти ваши книги и скульптуры — их надо уничтожить!» И ты теряешь дар речи. Знаешь, я человек мирный, сострадательный, но тут… Мне все время хочется заорать в ответ: «Пошли вон в свои вонючие аулы, ишаки! Вон из моего города, в котором вы насаждаете сейчас свои законы!» Потом ловлю себя на этой мысли, начинаю стыдить. Но недолго. И понимаю, что постепенно зверею.

Видимо, это озверение происходит с обеих сторон: звереют и те и эти. Можно только гадать, что будет в этой республике, когда озверение достигнет своего пика.

У девушки по имени N и ее матери по имени N, которых я отыскала в селе N, нет никаких причин для слез. Несколько недель назад погиб их сын и брат — но причин нет. Он стал шахидом, он сейчас в раю.

— Когда показывают убитых боевиков по телевизору, они улыбаются, — говорит мать.

— Нет, это не правда… — говорю я. — Я видела…

Два года назад погиб еще один их родственник — муж молодой N. Он был идейным боевиком, и во время спецоперации его застрелил снайпер. Тело им не отдали. Зато забрали брата N. Забрали и пытали. Когда отпустили, он несколько месяцев просидел дома — боялся выходить на улицу. После взрывов в московском метро сказал матери: «Чем сидеть и ждать, пока меня заберут, я лучше уйду в лес. Пыток я больше не выдержу: назову любые пятнадцать фамилий, подставлю невинных людей». Мать встала у него на пути. Но что она может против мужчины в два метра ростом?

Каждый раз, когда в республике проходили спецоперации, женщины N бросались к телевизору. Несколько недель назад мать увидела на экране труп со спины и закричала: «Это мой сын!» Она была права.

Девушка N сидит на полу и смотрит на меня из-под зеленого хиджаба горящими глазами. Она говорит, что хотела бы забраться ко мне в мозг и прочесть мои мысли.

— Это невозможно, — говорю я ей.

Но мать и дочь все равно открывают мне свои мысли и душу. А я искренне хочу их понять. Я пятый день в Дагестане. Здесь каждый день проходят спецоперации. Здесь территория абсурда и смерти. Но я где-то читала, что абсурд — это лишь фигура речи, любой абсурд можно понять.

— На место каждого убитого боевика встанут пятеро новых, — говорит мать.

И я представляю поле, засеянное зубами дракона. Я представляю, как из земли вырастают синие люди в портупеях и с автоматами.

Девушка N искала истину и нашла ее в исламе. Хорошо это или плохо? У нее есть смысл жизни. Она думает, что каждый день совершает благие деяния. Я хочу понять, хорошо это или плохо. В Коране девушка N нашла подтверждение своей веры, она мечтает о рае. Так хорошо это или плохо? Я должна понять сейчас, не сходя с этого места.

— А нельзя здесь, в этой жизни, жить, как в раю? — спрашиваю я ее.

— Нет, невозможно. Как? Рай… Там шикарно… Там роскошно… Там нет ни забот, ни хлопот. Там Аллах вознаградит нас за все, что было на земле. Там прекрасная природа. И человек там не нуждается в пище, сне, он не болеет, там нет смерти, нет боли… Там все близкие твои рядом!!! Там так хорошо, что я и представить себе не могу, как там хорошо…

— Отчего же лица убитых боевиков так несчастны?

— Одно дело, когда ты лежишь в постели и Аллах тебя забирает. А другое — когда тебя из бронетранспортера расстреливают… Но трупам ни горячо и ни холодно.

— Но живым-то и горячо, и холодно. Живые, когда их расстреливают… там дикая паника.

— В том-то и дело, что паники никакой нет! — кричит мать N. — Почему они не сдаются? Это ваши бойцы в Приморье сдались, потому что делали это ради бравады, а не ради идеи. А вы посмотрите: двадцатилетние девушки не сдаются! У них вся жизнь впереди.

Девушке N двадцать лет. Ее брат был на два года старше. Что будет с ней, когда ей тоже исполнится двадцать два? На что она способна ради идеи?

— Неужели они не хотят просто жить, родить детей? Почему?! — спрашиваю я, вспоминая маленькие ступни в черных носках.

— Не надо нас лечить! — кричит мать. — Не надо нам указывать, как жить, мы и так знаем! Не нужно нам врать, понимаете?! Наш президент взял пример с вашего, тоже любит показать, какой он — душа нашего народа. Над его декларацией о доходах за прошлый год весь Дагестан хохотал! Зачем?! Зачем до такой степени унижать нас и унижаться самому?!

— Ваших сыновей убивают. Почему вы такие спокойные?

— А что, мы должны на себе волосы рвать?

— Да…

— Это его выбор. Я говорила, я плакала, когда он уходил, — говорит мать, и я злюсь на этих женщин, по-прежнему не понимая, зачем я вообще столько дней пытаюсь разобраться во всем этом. Во мне просыпается тот милиционер из оцепления: есть черное, есть белое, наше метро взорвано — это черное, сделавшие это должны получить по заслугам — это белое. Зачем мне их понимать?!

— Он ушел потому, что не хотел жить по этим законам, — продолжает мать. — Зачем ему страна, которой вообще неинтересно, почему люди так поступают! Ну! Почему! Они! Целые сутки! Сопротивляются?! Ну! Почему! Они! Не выходят?! — орет она. — Что у них в головах? Почему никто ни разу даже не попытался задаться этим вопросом? Почему? Почему?.. И если! Кто-то! Думает! Что есть! Разрешение! Этого! Конфликта! Притом что нас! Никто! Не хочет! Понять! То его! Нет!

— Чего вы хотите?

— Мы хотим шариата, — говорит девушка. Она сверлит меня глазами из-под хиджаба. Она отчаянно пытается забраться в мой мозг. Но он закрыт. — Менты любят говорить: «Мы даем им кричать “азан”, мы даем им ходить в их одежде, что им еще надо?!» Но кто они такие?! Чтобы давать мне! Кричать «азан»?! Нет! Сегодня они дают, а завтра их перемкнуло?! Завтра им показалось, что я шахидка, и они просто закинут меня в багажник, изобьют… И им за это ничего не будет! Вы думаете, мы не обидимся?! Ваш президент думает, мы не захотим отомстить?!

— Вы взорвете себя в метро?

— Нет… я не собираюсь взрывать себя в метро. Но я бы взорвала себя в ФСБ, потому что они не люди.

— Я тоже хочу шариат, — говорит мать. — Я хочу знать, что, если я украду, мне руку отрубят. Дайте мне хоть один справедливый суд!

— Послушайте, если кто-то вас обидел, это его проблемы. Всевышний, как вы говорите, сам с ним разберется. Это он — плохой. Но не вы…

— Вы абсолютно не правы! — отвечает девушка. — Убили вашего брата! Вы не пойдете мстить?!

В этот момент я окончательно понимаю, что шариат тут вообще ни при чем. Эти женщины готовы взорвать себя в ФСБ, но не готовы довериться всевышнему, предоставить ему право высшей юрисдикции. А значит, им нужен вовсе не шариат, им нужна обыкновенная земная справедливость: исламская, европейская, советская — не важно. Главное, чтобы настоящая, действующая. Это тот компромисс, на который они бы пошли. Но предложить его им некому.

— Я плачу, по ночам плачу, — говорит мать, и в ее глазах наконец-то появляются слезы. — Но стараюсь, чтобы этого никто не видел. И по телефону не говорю трагическим голосом: нас прослушивают, так зачем их радовать?

— Что вам нужно кроме шариата?

— Диалог и понимание!

Я представляю себе этих людей канатоходцами. Они идут по высоко натянутому канату без страховки. Они, как семена, срываются, падают на землю зубами дракона, и из них растут новые и новые люди, убежденные в том, что им нужен шариат.

Цовкра
Девочка идет по канату. Горы берут ее в кольцо. Они суровые — солнце ушло, подул ветер и скоро пойдет дождь. Где-то кричит осел. Потом петух. Каменная кладка домов, которые возвышаются один над другим. Село Цовкра в двух тысячах метрах над уровнем моря. Ветер свистит так, что его можно спутать с журчанием речки.

Тути пятнадцать лет. Она идет по канату без страховки. Цовкра — село канатоходцев.

— Почему нельзя ходить со страховкой? — спрашиваю я ее учителя.

— Не положено. Когда вы снизу будете смотреть, то будете думать: со страховкой любой может! А мы хотим показать, что не любой.

Тути хочет стать врачом. Она не знает почему. Ее любимые предметы в школе — русский язык и физкультура. Когда она впервые встала на канат, ей было очень страшно. Но она пошла. И до сих пор ходит. Без страховки. Искусство равновесия — самое трудное искусство на земле.

Раньше по канату здесь умел ходить каждый. Теперь канатоходство забывается, как и другие дагестанские ремесла. И молодежи нечем заняться. Для меня Тути отличается от девушки N только тем, что та упала, а эта нет. Хаджимурад Камалов говорит, что боевики могут объединиться с русскими, если на нас снова нападет кто-то вроде Гитлера. Тогда боевики пойдут защищать Россию. Потому что у них очень хорошее обоняние — они обязательно почувствуют запах смысла жизни, они хотят равновесия. А пока его нет, они будут с нами воевать, будут вгрызаться в землю зубами убитого дракона и прорастать из нее снова…

Уезжая из села по петляющим горным дорогам, я думаю о том, что понять врага — это даже не вопрос кротости, доброты и всепрощения, это вопрос самосохранения, элемент боевого искусства. Мы должны попытаться их понять. Иначе победить невозможно.


Goblin
отправлено 28.01.11 14:24 # 21


Кому: Stom, #14

> Какой интересный образ боевиков.
> Получается, они ведут войну против коррумпированной власти.
> Оказывается, национальный подтекст вообще не при чём.
> Мда...

Это, как обычно, ровно один аспект.

На деле же для привлечения на свою сторону для вооружённой борьбы годится что угодно.

Есть коррупция - мы против коррупции, есть русские - мы против русских, есть православие - мы против православия.

Не надо считать людей за идиотов, он исключительно хитры, подлы и изворотливы.


Goblin
отправлено 28.01.11 15:36 # 52


Кому: vladiv7, #51

> получается их же соплеменники и виноваты, однако теракты совершают в отношении славян. где логика?

Кому и зачем она нужна?


Goblin
отправлено 28.01.11 15:37 # 54


Кому: sibleft, #42

> В любом конфликте экономические причины первичны. Вот молодой парень видит, что вокруг него сплошная коррупция и пиздец творятся. Он не согласен жить в таком мире. И куда он пойдет? Конечно к бородачам в горы, поскольку они на Кавказе единственная реальная альтернатива всяким зажравшимся мудакам из числа местных администраций.

Тут что важно.

Если зажравшиеся мудаки - это его семья, он никуда не пойдёт.

Пойдёт он только для того, чтобы отбить денежные места для своей семьи.

Таковы древние народные обычаи.


Goblin
отправлено 28.01.11 21:33 # 151


Кому: Мясоед, #148

>Когда уже вынесут из мавзолея Ленина, чтобы всё это прекратилось
>
> А вдруг не поможет?
>
> Вдруг Сталин во всем виноват?

Ну тогда сразу за ним Сталина, это очевидно.



cтраницы: 1 все комментарии


интересное

Новости

Заметки

Картинки

Видео

Переводы

Проекты

гоблин

Гоблин в Facebook

Гоблин в Twitter

Гоблин в Instagram

Гоблин на YouTube

Видео в iTunes Store

Аудио в iTunes Store

Аудио в Spotify

tynu40k

Группа в Контакте

Новости в RSS

Новости в Facebook

Новости в Twitter

Новости в ЖЖ

Канал в Telegram

Аудиокниги на ЛитРес

реклама

Разработка сайтов Megagroup.ru

Реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru


Goblin EnterTorMent © | заслать письмо | цурюк